загрузка...

Черты утопии в романе Н. Г. Чернышевского "Что делать?"

Печать
Рейтинг пользователей: / 2
ХудшийЛучший 

Н. Г. Чернышевский в своем романе "Что делать?" необычный упор делает на здравомыслящем эгоизме. Почему же эгоизм разумный, здравомыслящий? На мой взгляд потому, что в этом романе мы впервые видим "новый подход к проблеме", "новых людей" Чернышевского, создающих "новую" атмосферу. Автор думает, что "новые люди" видят личную "выгоду" в стремлении приносить пользу другим, их мораль — отрицать и разрушать официальную мораль. Их мораль высвобождает творческие возможности человеколюбивой персоны. "Новые люди" не так болезненно решают конфликты семейного и любовного характера. В теории рационального эгоизма есть несомненная привлекательность и рациональное ядро. "Новые люди" считают труд неотъемлемым условием человеческой жизни, они не грешат и не каются, их ум находится в абсолютной гармонии со своими чувствами, потому что ни чувства, ни ум их не извращены хронической враждебностью людей.

Можно проследить ход внутреннего развития Веры Павловны: сначала дома она обретает внутреннюю свободу, затем появляется необходимость общественного служения, а потом полнота личной жизни, необходимость трудиться независимо от личной воли и общественного произвола.

Н. Г. Чернышевский создает не индивидуум, а тип. Для человека "не нового" все "новые" люди на одно лицо, возникает проблема особенного человека. Такой человек — Рахметов, который отличается от других, в особенности тем, что он — революционер, единственный индивидуализированный персонаж. Читателю выдаются его черты в виде вопросов: почему он поступил так? Зачем? Эти вопросы и создают индивидуальный тип. Он — "новый" человек в его становлении. Все новые люди — как с Луны свалились, и единственный, кто связан с этой эпохой, — Рахметов. Отречение от себя из "расчета выгод"! Здесь Чернышевский выступает не как утопист. И в то же время существуют сны Веры Павловны как указание на идеальное общество, к которому автор стремится. Чернышевский прибегает к фантастическим приемам: Вере Павловне во сне являются сестры-красавицы, старшая из них, Революция — условие обновления. В этой главе приходится поставить много точек, объясняющих добровольный пропуск текста, который все равно цензура не пропустит и в котором бы обнажилась главная идея романа. Наряду с этим есть образ младшей сестры-красавицы — невесты, означающей любовь-равноправность, которая оказывается богиней не только любви, но и наслаждения трудом, искусством, отдыхом: "Где-то на юге России, в пустынном месте, раскинулись богатые поля, луга, сады; стоит огромный дворец из алюминия и хрусталя, с зеркалами, коврами, с чудесной мебелью. Повсюду видно, как люди трудятся, поют песни, отдыхают". Между людьми идеальные человеческие отношения, везде следы счастья и довольства, о которых прежде и мечтать было нельзя. Вера Павловна в восторге от всего, что видит. Конечно, в этой картине много утопических элементов, социалистической мечты в духе Фурье и Оуэна. Недаром в романе на них неоднократно намекают, не называя прямо. В романе показан только сельский труд и говорится о народе "вообще", очень обобщенно. Но эта утопия в главной своей мысли очень реалистична: Чернышевский подчеркивает, что труд должен быть коллективным, свободным, присвоение плодов его не может быть частным, все результаты труда должны идти на удовлетворение запросов членов коллектива. Этот новый труд должен опираться на высокие научно-технические достижения, на ученые и сильные машины, позволяющие человеку преобразить землю и всю свою жизнь. Роль рабочего класса не выделена. Чернышевский знал, что переход от патриархальной крестьянской общины к социализму должен быть революционным. А пока было важно закрепить в сознании читателя мечту о лучшем будущем. Это сам Чернышевский говорит устами "старшей сестры", обращающейся к Вере Павловне со словами: "Ты знаешь будущее? Оно светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее сколько можете перенести".

И вправду, трудно говорить об этом произведении серьезно, если принимать во внимание все его чудовищные недостатки. Автор и его герои говорят нелепым, топорным и невразумительным языком. Главные персонажи ведут себя неестественно, но они, словно куклы, послушны воле автора, который может заставить их делать (переживать, мыслить) все, что ему угодно. В этом признак незрелости Чернышевского как писателя. Подлинный создатель всегда творит сверх себя, порождения его творческой фантазии обладают свободной волей, над которой не властен даже он, их творец, и не автор навязывает своим героям мысли и поступки, а скорее они сами подсказывают ему тот или иной свой поступок, мысль, поворот сюжета. Но для этого необходимо, чтобы их характеры были конкретными, обладали законченностью и убедительностью, а в романе Чернышевского вместо живых людей перед нами голые абстракции, которым наспех придали человеческое обличье.

Нежизненный советский социализм происходил из французского утопического социализма, представителями которого были Клод Анри де Сен-Симон и многие другие. Их целью было создать благополучие для всех людей, причем реформу провести так, чтобы кровь не была пролита. Они отказывались от идеи равенства и братства и считали, что общество должно строиться по принципу взаимопризнательности, утверждая необходимость иерархии. Но кто же будет разделять людей по принципу более и менее одаренных? Так почему же благодарность — это самое лучшее, что есть в мире? Потому что те, кто снизу, должны быть благодарны другим за то, что они внизу. Решалась проблема полноценной личной жизни. Буржуазный брак (заключенный в церкви) они считали — торговлей женщиной, так как дама не может за себя постоять и обеспечить себя благополучием и поэтому вынуждена продаваться; в идеальном же обществе она будет свободна. На мой взгляд, самым главным в обществе должна быть благодарность.

Художественные особенности и композиционное своеобразие романа Н.Г. Чернышевского "Что делать?"

Таинственное самоубийство в 1-й главе романа "Что делать?" — завязка нетрадиционная и непривычная для русской прозы 19 века, более свойственная авантюрным французским романам. По общеустановленному суждению всех исследователей, она была, так сказать, своего рода интригующим приемом, вызванным запутать следственную комиссию и царскую цензуру. Этой же цели предназначались и мелодраматическая окраска повествования о семейной трагедии во 2-й главе, а также неожиданное заглавие 3-й — "Предисловие", начинающейся так: "Содержание повести — любовь, главное лицо — женщина, — это хорошо, хотя бы сама повесть и была плоха..." Кроме этого, в данной главе писатель, полушутливым-полуиздевательским тоном адресуясь к народу, сознается, будто он совершенно обдуманно "начал повесть эффектными сценами, вырванными из середины или конца ее, прикрыл их туманом". Вслед за тем Чернышевский, вволю насмеявшись над своими читателями, изрекает: "У меня нет ни тени художественного таланта. Я даже и языком-то владею плохо. Но это все-таки ничего <...> Истина — хорошая вещь: она вознаграждает недостатки писателя, который служит ей". Тем самым он озадачивает читателя: с одной стороны, автор в открытую презирает его, относя к большинству, с которым он "нагл", с другой — как будто склонен распахнуть перед ним все карты и к тому же интригует его тем, что в его рассказе наличествует еще и тайный смысл! Читателю остается одно — читать и разбирать, а в процессе этого набираться терпения, и чем углубленнее он окунается в эту работу, тем большим проверкам подвергается его терпение...

В том, что автор и в самом деле плохо владеет языком, читатель убеждается буквально с первых страниц. Так, например, Чернышевский питает слабость к нанизыванию глагольных цепочек: "Мать перестала осмеливаться входить в ее комнату"; обожает повторы: "Это другим странно, а ты не знаешь, что это странно, а я знаю, что это не странно"; речь автора небрежна и вульгарна, и порой возникает ощущение, что это — плохой перевод с чужого языка: "Господин вломался в амбицию"; "Долго они щупали бока одному из себя"; "Он с изысканною переносливостью отвечал"; "Люди распадаются на два главные отдела"; "Конец этого начала происходил, когда они проходили мимо старика". Авторские отступления темны, корявы и многословны: "Они даже и не подумали того, что думают это; а вот это-то и есть самое лучшее, что они и не замечали, что думают это"; "Вера Павловна <...> стала думать, не вовсе, а несколько, нет, не несколько, а почти вовсе думать, что важного ничего нет, что она приняла за сильную страсть просто мечту, которая рассеется в несколько дней <...> или она думала, что нет, не думает этого, что чувствует, что это не так? Да, это не так, нет, так, так, все тверже она думала, что думает это". Временами тон повествования словно пародирует интонации русской бытовой сказки: "После чаю... пришла она в свою комнатку и прилегла. Вот она и читает в своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: что это, последнее время, стало мне несколько скучно иногда?" Увы, подобные примеры можно приводить до бесконечности...

Ничуть не меньше раздражает смешение стилей: на протяжении одного смыслового эпизода одни и те же лица то и дело сбиваются с патетически-возвышенного стиля на бытовой, фривольный либо вульгарный.

Почему же российская общественность приняла этот роман? Критик Скабичевский вспоминал: "Мы читали роман чуть ли не коленопреклоненно, с таким благочестием, какое не допускает ни малейшей улыбки на устах, с каким читают богослужебные книги". Даже Герцен, признаваясь, что роман "гнусно написан", тотчас оговаривался: "С другой стороны, много хорошего". С какой же "другой стороны"? Очевидно, со стороны Истины, служение которой должно снять с автора все обвинения в бездарности! А передовые умы той эпохи Истину отождествляли с Пользой, Пользу — со Счастьем, Счастье — со служением все той же Истине... Как бы то ни было, Чернышевского трудно упрекнуть в неискренности, ведь он хотел добра, причем не для себя, но для всех! Как писал Владимир Набоков в романе "Дар" (в главе, посвященной Чернышевскому), "гениальный русский читатель понял то доброе, что тщетно хотел выразить бездарный беллетрист". Другое дело, как сам Чернышевский шел к этому добру и куда вел "новых людей". (Вспомним, что цареубийца Софья Перовская уже в ранней юности усвоила себе рахметовскую "боксерскую диету" и спала на голом полу.) Пусть же революционера Чернышевского со всей строгостью судит история, а писателя и критика Чернышевского — история литературы.

Наконец, необычна и сама жанровая форма "Что делать?". Это был тогда еще почти неизвестный русской литературе публицистический, общественно-философский роман. Особенность его в том, что "воспроизведение жизни" в контрастных картинах "грязного" дворянско-буржуазного мира и мира новых людей сопровождается в романе открытым авторским объяснением того и другого. Это объяснение отнюдь не скучно и не назидательно. Оно осуществляется тонко и разнообразно, особой нитью вплетаясь в повествовательную ткань романа. Объяснение — это и яркая публицистическая страница, показывающая путем подробных хозяйственных подсчетов выгодность коллективного труда; это и сложный психологический анализ душевных переживаний и поступков героев, убеждающий в превосходстве новой морали над старой, домостроевской. Это и беспрерывно ведущиеся язвительные споры автора с "рабами" рутины, особенно с "проницательным читателем", глупым, невежественным, самодовольным, назойливо берущимся рассуждать и об искусстве, и о науке, и о морали, и о других вещах, в которых "ни бельмеса не смыслит". Это и философское обобщение событий и процессов вековой истории человечества, поражающее широтой познаний и глубиной теоретической мысли.

В произведении публицистически отчетливо оглашается, заявляя словами эстетики самого автора, и "приговор о явлениях жизни". Однако вовсе не в форме "прокурорских" речей, даже каких-то наказующих излияний. Настоящий вердикт выставляется зрелищем новых семейственно-бытовых взаимоотношений. Порицает сегодняшний день авторский социалистический идеал, в "отблесках сияния" которого все страшнее и безобразнее выглядит неразумность бытия, характеров и воззрений эгоистического общества, и все более притягательны Рахметовы, отдающие свою жизнь революционной борьбе.

В выбранной Чернышевским жанровой форме романа, бесспорно, примечательную сюжетно-композиционную роль представляла фигура повествователя, авторского "я". От одной главы к другой все ближе и ближе чувствуются присутствие самого автора, сильный и могучий интеллект его, великодушие и благородство, щедрость его души, сердечное, беспристрастное постижение самых сложнейших побуждений человеческой личности, его ирония и язвительность. А, кроме того, несокрушимая вера в лучшее будущее. Как "учебник жизни" задумал Н.Г.Чернышевский свой роман и блестящим образом осуществил данную идею.

 

 
загрузка...

Рейтинг@Mail.ru